Литературный конкурс-семинар Креатив
Трудности перевода, или Bon appetit!

Элли - Весенняя пастораль

Элли - Весенняя пастораль

Объявление:

   
 
Весна выдалась на редкость холодная, болезненная, с неутихающими дождями и раскисшими дорогами, с низко нависающим, неопрятным серым небом и унылыми лицами прохожих. Я тоже посмурнел, отчего-то стал кашлять, и шеф пинками выгнал меня к врачу, приговаривая: "Даже конченному трудоголику надо время от времени подышать воздухом свободы". Я, откашлявшись в кулак, задал резонный вопрос: " Где вы в городе воздух-то видали, Георгий Саныч, а?"
Напросился. Иначе не скажешь.
И вот теперь я ехал в трясущемся автобусе эпохи позднего неолита по невозможной сельской трассе и пытался дышать ртом. Соседка, плотная тетенька лет эдак пятидесяти с хвостиком, в китайской куртке, теплом платке и спортивных штанах с полосками, пахла птичником и потом. Рта она не закрывала. Я подсчитал – с момента отъезда прошло уже три часа восемь минут тринадцать секунд.
- Так я ей говорю, Терентьевна, - запах густел, я шлепал губами, как вытащенный на берег карась, но без особого успеха, - говорю, значит – Лидусь, ты ее мужика даже близко не нюхай. За родную сестру кого хошь на болты с гайками разберу и по речке сплавлю только так...
Я попробовал дернуть защелку окна. Не поддалась.
О великие боги, за что вы так? Разве я вас чем-то обидел?
Аутотренинг помогал плохо. Я перестал повторять: "Расслаблен, спокоен и дышу полной грудью" и начал вспоминать насущные дела. Так... Оба моих дипломника сдали окончательные варианты работ, третьекурсники с их якобы курсовиками тоже в наличии... пришлось, правда, кой-кого поискать и понажимать, ничего не поделаешь – весна, студенты хуже мартовских котов шляются... Гошка уходит в МИД, его ставку скорее всего отдадут мне, без проблем... Статья для американского журнала готова, на досуге посижу над переводом и сделаю приличную аннотацию. Майкл Кориган, редактор, с которым я накануне говорил по скайпу, клятвенно пообещал дать ее в ближайший выпуск и немедленно перечислить гонорар на мой электронный кошелек.
Кошелек-кошелечек, что-то ты в последнее время истощал, дружочек милый... Взять, что ль, старшеклассницу, которую мне усердно рекомендует Прасковья? Вроде девка не дура, с такой и порепетировать не грех...
Лиза... давно не звонила. Видимо, все. Прощай, мон амур.
Стекло покрылось инеем. Я как бы невзначай провел по нему рукой, натянув на нее манжету куртки, и стер следы преступления. Потеря самоконтроля. Некстати.
Автобус замедлил ход, остановился. Соседка дружески потрепала меня по плечу – рука оказалась ой какая тяжелая.
- Слышь, профессор...
- Доцент, - буркнул я.
- Да без разницы мне. Приехали. Проскурино, село родное. Тебе куда?
- Майская, восемнадцать, Надежда Сергеевна Ерошкина.
Соседкино лицо вдруг треснуло – другого слова не подберу - в широчайшей улыбке. Только что была источенная временем, хмурая, желтовато-серая скала без единой травинки – и вот тебе на, полянка с летним разноцветьем, серые глаза искрятся веселым огоньком.
- К Надюше приехал? Неуж племяшка?
- Друг его.
- А сам чего? Не смог?
- Неа. Заведующий кафедрой, конец года – дел много.
- Делааа... – протянула она, покачивая головой. Пассажиры уже все вышли, в салоне остались только мы. Водитель нетерпеливо гуднул. – Двигай, доцент. Сумки сам вытащишь аль подсобить?
И встала. Я выполз и направился к выходу, спиной чувствуя ее внимательный взгляд.
- Ну ты глянь, Павло, - крикнула она, адресуясь к водителю. – До чего городские-то хлипкие! Чисто не молоком его кормила мамка, а водицей! От жердяка!
Под их дружный смех я выскочил из автобуса, нагнулся к открытому багажному отсеку и так рванул на себя сумку, что ремень зацепился за некстати торчащий сбоку гвоздь. Еле освободил. Гвоздь вмиг обледенел и хрупнул, рассыпавшись на мелкие осколки. Я вытащил оставшуюся корзину и поскорее захлопнул багажник.
Такая пастораль, ага. Приветливые селяне.
Когда женщина соизволила выйти, я сунул ей тяжеленную корзину и сделал шаг в сторону. Дорогу Саныч объяснил подробно – по единственной главной улице, с оркестром или без оного, пятый поворот направо, угловой дом с красными воротами.
Уши горели. В двадцать семь лет можно бы и нарастить броню нечувствительности, но у меня почему-то не получалось.
- Э-эй. Да ты не обижайся, - она взяла груз и поправила платок. Из-под него виднелись курчавые черные волосы с проседью. – Ты прости, я ж такая, язык без костей, чего думаю, то и говорю. Мало меня мамка в детстве метлой гоняла. Я Любаня Романенкова, Надюшина подруга и родня по отцу. Дальняя, седьмая вода на киселе.
- Смотрю, любите вы воду поминать, - вырвалось у меня. Она фыркнула и закатилась смехом, да так, что необъятная грудь угрожающе заколыхалась, тесня протертую старую куртку.
- Худой-худой, да языкатый. Как звать-величать?
- Ну... Андрей.
- А по батюшке?
- Анатольевич. Базилевский.
Любаня качнула корзиной, будто она ничего не весила. Есть, есть женщины в русских селеньях...
- Вот и знакомы, чин-чином. Бывай до вечера, Анатольевич. Разберусь дома, в гости зайду.
Только я открыл рот, чтобы запротестовать, как мимо меня пронесся маленький ураган и с визгом кинулся на Любаню.
- Бабулька приехала! Бабулька приехала!
Призвав на помощь все свое терпение, я забросил сумку на плечо и покинул место проигранного боя.
 
- Выйду ночью в поле с конем, ночкой темной тихо пойдеееем... – заливалась соловьем Любаня. Ей вторила тетя Надя – маленькая, худенькая, с облаком пушистых и почти не поседевших каштановых кудряшек и глазами такой пронзительной голубизны, какая бывает разве что на детских акварелях.
День оказался суматошным и неожиданно радостным. А вечер наступил неожиданно – за разговором с хозяйкой и не заметил, как за окнами сгустились лиловые сумерки.
Я отпил еще крепкого чая, вынул лимонную дольку на блюдце и погладил себя по животу.
Несмотря на жестокое опустошение, которое мы втроем ему учинили, стол до сих пор ломился от вкуснейшей еды. Но меня уже ничто не трогало – ни соленья-маринады, ни салатики-винегретики, ни пять видов пирогов, ни индейка по-кавказски, ни даже жареное порося с гречневой кашей, под сметанным соусом. Последним животным из этого зоопарка, которому я поглядел в маленькие заплывшие глазки, стал запеченный карп-рекордсмен, весь в нежных завитках свежего салата и стебельках отборного лука "с огороду". Он еще смог нырнуть внутрь, ну а все прочие – увольте. В общем, глаз еще видел, а зуб жевать отказывался.
Зала была чистенькая, на стенах не висели так раздражавшие меня ковры и дешевые картины с лебедями и тиграми – только несколько старых фотографий Надиного покойного мужа и сыновей да старые часы-ходики. Они деловито стучали, отмеряя секунды. На подоконнике, заигрывая лапой с красной геранью, валялся толстый сибирский кот. Пахло едой, цветами и почему-то кофе, хотя его не варили.
Где-то там, глубоко, стала отмякать и сходить годами накопленная душевная... тоска? унылость? скорее, баламуть. Хорошее слово, мне его дед Иван когда-то подарил.
Как раз перед тем, как Хорсиков-старший заманил его в доменную печь и там превратил в кучку пепла.
Потом пришла очередь моего отца. Его перед смертью долго мучили – хотели узнать, где я и мама. Чтоб уж наверняка истребить "поганое племя". Ан не вышло, не вышло...
Долька лимона подозрительно заблестела. Я снова кинул ее в стакан, пусть оттает.
Контролируй себя. Всегда. Везде. Иначе гибель.
- Андрюшечка, пой! – прослезилась Любаня и погрозила мне изрядным кулаком. – Выпой все печали, родимый, с нами, давай!
- Горло, Любаня, - я потыкал пальцем себе в рот и для пущей убедительности покашлял. Но этого ветерана застолий не так-то легко было сбить с намеченного курса.
- Вполголоса, милок! Да хоть ты шепотом – споешь, легче станет!
И я спел "Коня", потом "Катюшу", потом "Ой, мороз, мороз". Самое удивительное – кашель куда-то делся. И прошлое отступило. Вот тебе и народное лекарство от Любови Никитичны Романенко, единственного в селе Проскурино ветеринара и по совместительству медицинской сестры.
Только после того, как я пустил петуха, Любаня милостиво отправила меня баиньки. А сама с новыми силами – ну, русский энерджайзер, и все – навалилась на еду и песни. Надежда, хоть и одуванчик легонький, от нее не отставала. Спиртного, что удивительно, не было ни капли. Весь ужин мы пили только чай и домашний морс.
Неужели тут все женщины такие? И молодые тоже? Перспектива вырисовывалась интересная...
Я едва дополз до гостевой спальни, разделся, путаясь в джинсах, швырнул одежду куда-то в угол и рухнул на свежие простыни. Впервые за долгое время мне не снились тягостные кошмары – я ни от кого не убегал, не падал с небоскреба, не горел в печи, и Годзилла с лицом проректора Горнякова не рвала на мне новенькие итальянские мокасины.
 
Проснулся я от теплой тяжести, оккупировавшей мою грудную клетку. Тяжесть сонно мурлыкнула и начала меня легонечко месить, да с когтями, зараза такая.
- Пшел вон, - я пихнул сибирца в мягкое пузико. – Не люблю котов.
Я приоткрыл один глаз. Кот упоенно месил меня дальше, зажмурясь и выпевая мудреную песенку. Елы-палы, до чего ж здесь все горластые...
- Проснулся? – после легкого стука в дверях появилась тетя Надя. – Ты его не гони, обожди, Андрюш – он же тебя лечит.
Я недоверчиво хмыкнул.
- Лечит, лечит, не сомневайся, - она подмигнула то ли коту, то ли мне – скорее всего, ему. – У тебя ж инфекция в груди сидит – вот он и старается, чудесник наш. Меня сколько раз уже от гипертонического криза спасал... Умница Ермак, таких котов днем с огнем...
Ермак, значит. Я хмуро уставился на довольную кошачью морду и нехотя провел пальцем по гладкой спинке. Он привстал, потянулся (когти при этом впились в ребра), зевнул и окинул меня надменным взглядом. "Много времени на тебя потратил, не стоишь". "А я тебя не заказывал". Он еще раз зевнул, показав розовое небо, и спрыгнул на пол. Задрал хвост и походкой модели прошествовал к выходу.
- Андрюш, я на почту и в магазин, - крикнула Надя откуда-то из глубины дома. – Ты там на кухне пошустри, ладно?
- Ага!
Это у людей инфекция, а у меня просто срыв на почве бытовых неприятностей и скверной погоды. Пью травяные настои и сироп по маминому рецепту – и ладно... Ну, Сила еще вытягивает...
В окно летели солнечные стрелы и вязли в малиновом бархате штор и пышных оборках тюля... Дождь кончился.
Шлепая босиком по деревянному полу, я подошел к окну, раздернул шторы и открыл обе створки.
И увидел ее.
 
Помнишь, в выпускном классе, апрельскими ночами снилась самая-самая, нежная, как лепесток вишни на изломе, застенчивая, как олененок, прекрасная и грозная, как огненногривое солнце...
... на черной, раскисшей от влаги земле, среди молодых лопухов, крапивы и гусиной травы...
... темнокудрая, тонколодыжная дева, где была ты столько лет?..
... и кот ходит кругами, трется о твои ноги, а ты бродишь между пней, задумчиво хмуря капризно изломанные брови, и иногда замираешь, подняв правую ладошку над очередным калекой, и тихо говоришь что-то, а потом смотришь на погибший сад и твои полночные, узкие глаза темнеют еще больше. Один пень уже дал ростки, возле него ты останавливаешься и улыбаешься, и от одного вида твоей улыбки хочется радостно заорать и сделать что-то идиотское, невозможное, пусть даже противозаконное – но обязательно хорошее...
 
- Привет, - девушка подняла глаза и улыбнулась снова.
- А...
Ну да. С девушками, которые мне действительно нравятся, я очень красноречив. Прямо Цицерон. Без тоги.
- Привет, - со второй попытки получилось. Ее глаза сощурились, улыбка стала шире, на левой щеке обозначилась ямка. Теперь она смотрела не на мое лицо, а куда-то значительно ни...
Базилевский, ты кретин. Выполз на солнышко в исподнем – старых боксерах серого цвета. Ромео недолюбленный!
Я резко отпрянул назад, зацепив ногой стул (он с грохотом рухнул), длинным, достойным Нижинского прыжком добрался до кучи своих вещей в углу и схватил джинсы.
- Я сейчас, - проорал через плечо, понимая, что мне уже ничего не светит, но хотя бы окончательного позора еще можно избежать. – Минуту! Извини! Я тебя не ждал! То есть ждал, но...
Что я несу?
Багровый от напряжения и стыда, я заскакал, не попадая ногой в штанину, и услышал...
Она смеялась. Не издевательски, не зло. Смеялась от души и весело.
О светлые небожители! Благодарю!
 
На кухне моя мечта вытрясла из пакета собранные на огороде огурчики, редис, лук и прочую витаминную радость.
- Тетя Надя ушла? – она деловито залезла в шкафчик, вытащила синий в цветочек фартук и кинула мне. Я поймал и машинально скомкал.
- Меня Лелей зовут.
- Андрей.
- Знаю, - царственно кивнула она, выкладывая на стол нож, доску, большую эмалированную миску. – О тебе уже все Проскурино знает, ага... Так, а где у нас масло растительное было, посмотрим...
- Любаня, - процедил я сквозь зубы. Посмотрел на цветочки и протянул ей фартук.
- Ну да, она... нет, нет, фартук оставь. Ты сейчас икру и молоки жарить будешь. Вон со вчера сколько осталось, когда карпов потрошили.
Он откуда-то вытащила большую сковороду и бутылку масла.
- Прошу. Готовить умеешь?
- Не особенно, - признался я. Переполненный мочевой пузырь дал о себе знать. Да и умыться не помешает. – Я это... кхм... отойду. На пару минут.
- Обязательно. Только поставь сковороду на огонь и маслица плесни.
 
В надворном сооружении я немного опомнился. С каких это пор я начал готовить? И – пардон за мой французский – завтракать? В городе обходился чашкой черного кофе и бутером с сыром и ветчиной. А здесь со мной творилось что-то невероятное. Вчерашний лукуллов ужин будто провалился в бездну, и желудок грозно рычал, требуя жертвоприношения в особо крупных размерах.
Поплескался на огороде у крана. Постоял во дворе несколько минут, пытаясь собрать мысли в кучку и не нервничать. Получалось не очень.
- Андрей, бери миску, - она стучала ножом, ровные полукружия огурчиков так и сыпались на доску. – Я туда сухариков сыпанула, но, по-моему, все равно не поможет. Просто клади ровным слоем и поворачивай, чтобы как следует прожарить.
- Ага, - я взял миску и начал вышлепывать на сковороду расползающиеся кусочки. Так... она вроде бы увлеклась, расслабилась, можно перейти к допросу... – Лель, ты же студентка?
- Точно. Причем очень хорошая.
- А как же скромность, присущая русским девушкам? – усмехнулся, чуть убавляя огонь. Пахло так, что внутри начали стучать барабаны африканских племен.
- А как же честность, тоже им присущая? – парировала она. – Я отличница, и с этим ничего не поделаешь. И, предвосхищая твой следующий вопрос – я досрочно сдала большую часть предметов, и поэтому у меня есть время на отдых. А прочие пусть парятся с книжками! Сессия на носу.
- Приехала к родне?
- К деду. Он у меня фермер нового образца. Селекционер. У него многие забугорные земледельцы учатся, между прочим, - в голосе слышалась гордость.
Я ловко орудовал лопаткой, переворачивая нежные молоки. Откуда прыть взялась? Видно, подсознанию не хочется второго провала перед прекрасной дамой. Эх, побриться не было возможности...
Я еще раз убавил огонь и прикрыл вкусноту крышкой.
- Сдвинь ее немного, - посоветовала Леля. – Две минуты, потом выключишь и снимешь ее, а то размякнет. Ой, забыла петрушку! Ну-ка, дорежь вот этого пузатого кавалера в красном мундире, а я сбегаю за травкой.
Я послушно сел и начал расправляться с последней редиской. У нее была необычная форма – на толстом "теле" сидела маленькая бугристая "голова". Кавалер. Я улыбнулся, потом рассмеялся.
Мне давно уже не было так хорошо.
 
Мы завтракали долго. Из угла сверкал зелеными глазищами Ермак, закладывала виражи обалделая молодая муха, где-то за окном птица спрашивала: "Пить? Пить? Пи-ить?" Посредине стола Леля поставила "русскую икебану" - одинокий розовый с белыми прожилками тюльпан и пышные султаны укропа.
Я смотрел, как она облизывает сметанные "усы", заправляет за ухо выбившуюся из прически темную прядь, как на тонкой шее переливается золотая цепочка с кулоном...
Кулон. Что-то в нем цепляло, да нешуточно так – я положил вилку и нахмурился.
Она вдруг перестала рассказывать про свое житье-бытье в городе и последний прочитанный фэнтези-бестселлер, тоже бросила вилку и помахала перед моим носом рукой:
- Земля, Земля, я звездолет элха двадцать один, прием!
- Откуда он у тебя? – в голове, чуть левее затылка, покалывало. Нехорошо покалывало, знакомо. Так всегда бывало перед...
Стоп. Контроль и спокойствие.
- Что? А, это... – Леля улыбнулась уголком рта. – Дедово наследие. Он увлекается мифологией, историей. Подарил на восемнадцатилетие, велел не снимать. На счастье.
Она защебетала дальше, я поощрительно улыбался, задавал какие-то вопросы, кивал...
Внутри все клокотало.
Сволочь. Гнида. Я нашел. Я тебя нашел первым!
Ермак вдруг зашипел и метнулся вон. По комнате прошла волна ледяного воздуха.
- Ой, что это? – заоглядывалась Леля. – Кондиционера тут нет...
Я с огромным усилием взял себя в руки.
- Слушай, а за знакомство выпить ничего нет? Так, символически. Три капли.
- Почему нет, - на щеке вновь вылезла шаловливая ямочка, она вскочила и потянулась, вскинув руки над головой – голубая кофточка сразу полезла наверх, я увидел полоску белого живота и задохнулся. – Есть. Сейчас в погреб слазаю, там у теть Нади такая батарея домашних вин стоит – закачаешься! Ты какое предпочитаешь?
- Тебя.
Она ошеломленно взглянула сверху вниз, порозовела, одернула кофточку и прыснула.
- Всегда такой откровенный?
- Обычно нет.
- Вижу.
Мы помолчали. Она вздохнула и прижала руки к полыхающим щекам.
- Я все-таки схожу в погреб. И водичкой заодно охлажусь. Давно на меня так не смотрели... то есть никогда не смотрели. Наверное.
- Наверное, - согласился я. Я медленно протянул руку через стол и провел пальцем по пряжке джинсов, обводя впаянную в центр бирюзу. – Иди.
Она попятилась, не отводя от меня глаз – мечта, соблазн, то ли съесть ее, как волк из сказки, то ли жениться – и быстро вышла.
- Провались все в Круг, – я треснул кулаком по столу. – Ты. Ты.
Почему?! Ну почему это должна была быть именно ты?!
Ваза с икебаной взорвалась ледяным снарядом.
 
Я все-таки успел все убрать до ее возвращения.
Мы попробовали все вина и остановились на ежевичном. Леля налила в бокалы птичьи порции, мы чокнулись и выпили. Я подал ей кусочек посыпанного солью хлеба:
- Заешь. Так надо.
Она съела и губами собрала с ладони все крошечки, до единой. Губы были малиновые, пухлые. Длинные ресницы дрожали от удовольствия. Внутри меня рвались все жилки и нервы, даже такие, о которых я никогда не подозревал. Ах ты, будь все неладно! Зацеловать до потери пульса и увезти в Тмутаракань, туда, где нас никто никогда не найдет...
Не выйдет. Огневеи везде живут. Приспособились.
Да и хватит мне уже бегать. Давно не маленький мальчик.
- Прекрасно в нас влюблённое вино и добрый хлеб, что в печь для нас садится, и женщина, которою дано, сперва измучившись, нам насладиться...
Она вдруг побледнела и тихо стала оседать на стул. Бокал с хлопком разлетелся по половицам. Я ее подхватил - весила она не больше котенка, провались она, эта мода на девочек-шнурков – и на руках отнес на диван.
- Полежи, радость моя.
Наркотик должен был действовать часа четыре. С учетом ее веса – может, и дольше.
Я нашел в ее мобильнике номер деда.
- Алло, Лелечка? Ну ты как, девуля?
- Это не Лелечка, Владимир Викторович. Это Андрей.
На том конце трубки замолчали.
- Что за шутки? – он медленно бросал слова, и каждое обрушивалось на мою гудящую голову, как гранитная глыба. – Вы кто?
- Плохо помните сородичей, Владимир Викторович. С вами говорит Андрей Анатольевич Базилевский. Ваша внучка у меня. В полном, знаете ли, распоряжении.
Космическая тишина. Даже птичка за окном, и та замолкла. "Пить?"
- Не трогай, - я едва узнал его голос. И чуть не расхохотался – так вот он, страшный Владимир Хорсиков, огневей-патриарх, Великий Феникс, гроза всех зимотворцев! Сломанный старик, с таким и биться интереса никакого. – Не трогай ее. Хочешь меня взять – я приеду. Только не внучку.
- Скажи "пожалуйста".
- Ах ты мразь!
Вот. Вот после этого рыка стало интереснее.
- Я жду.
- Пожалуйста, - от исходящей из трубки ненависти голова заболела еще сильнее. – Я приеду. Где вы?
- Ты же всевидящий. Поищи.
Отбой.
 
Черный джип появился через пять минут. Взвизгнув, тормознул у дома, веером разлетелся гравий из-под колес. Надо отдать ему должное, Хорсиков был один. Без охраны и свиты.
Отлично.
Сражение двух полубогов – это не так зрелищно, как в видеоиграх и боевиках. Никаких огненных шаров или ледяных копий. Посторонний – если ему не повезет оказаться рядом – ничего не увидит. Ну, может, почувствует неприятную тяжесть, спишет на плохую погоду и кровяное давление...
Сила против Силы. Дух против духа. Только так. Проигравший канет в Круг. Туда, где ждет самая страшная кара – вечное забвение.
- Василиск, - поприветствовал меня Феникс.
- Феникс, - я поклонился и соединил пальцы рук домиком. В них остренько кольнула пробуждающаяся Сила. – Начнем?
 
Не знаю, как она переборола мое зелье. Как встала и доползла, цепляясь за стеночку, до парадной двери.
- Дед!
Мы уже ничего не слышали. Круг невидимо ткался из паутинок наших Сил. Миры соединялись и рассыпались, разрушенные империи вставали из праха, воины, давно превратившиеся в пыль, шли друг на друга, невидимые союзники летели из земель, о которых люди слышали только в легендах и сказаниях, и тысячами падали наземь, сраженные врагом.
Стук сердца. Его. Моего.
Небеса и земля. Огонь и лед. Тяжелое дыхание.
Уступи или умри.
- Андрей!
И она кинулась между нами. Мы одновременно, не задумываясь, стянули края Круга, чтобы не поранить ее ненароком.
Земля ухнула и взлетела чуть левее ее ног в небо. Часть испарилась, другая смерзлась в комки. Мы с Хорсиковым заорали. Вместе.
Леля светилась изнутри – наследственным жаром фениксов. Черная, золотая, красная.
Сама Жизнь.
Нормальная жизнь, которой у меня теперь уже не будет.
- Я с ним хлеб-соль ела! – закричала моя несчастная любовь, давясь злыми слезами. – Слышишь, дед? И вино пила! Мы теперь родня!
Феникс от неожиданности открыл рот и выпустил свой край Круга.
- А ты, - продолжила она, резко разворачиваясь и тыча в меня маленьким пальчиком, - Ты... Дурак! Дурак!!!
Из-за меня она чуть не погибла. Момент был очень неподходящий, но удержаться я не смог. Посмотрел на нее своим особым взглядом и призвал-притянул к себе. Она уперлась кулачками в мою грудь и завертелась, пытаясь уклониться от поцелуя.
- Не трогать!!! – взревел Феникс и продолжил отборнейшими русскими словами, от которых даже уши матерого зэка свернулись бы в трубочку.
- А то, - раздался справа знакомый голос. – Дурак, точно. Да оба они дураки, Лелечка.
Я скосил глаз на нежданную и нежеланную помеху. Леля тоже. В результате я влепил поцелуй ей в нос и почувствовал, как утекает куда-то проклятая головная боль.
Круг содрогнулся, выдохнул "ффуух" и стал сворачиваться. Теннисный мячик, орех, горошина...
Все.
Наблюдавшая за нами Любаня опустила знакомую корзинку на траву и расстегнула куртку.
- Уф, кости мои старые. Это что ж ты, ладо мой, так жениха девонькиного привечаешь? После всех-то моих стараний? Я его звала-звала, тянула сюда, тянула, чуть из кожи вон не вылезла - а ты его Силой по загривку да в Круг?
Хорсиков побледнел.
- Жениха? – придушенно сказал он. – Вот он жених? Он?
- Ты про гордыню свою забудь, Володичка, - так же ласково продолжила Любаня. – И хлебом-солью не шути. Не прекословь, а то поссоримся с тобой на следующие десять тысяч лет. Ты ж меня давно знаешь, у меня слово с делом не расходится. Шли бы вы оба в дом да распили мировую. А ты, Лелюшка, помогай – у меня там пироги с кулебячкой сложены, надо на стол накрывать, Надя скоро придет.
 
- Не то чтобы я этим отравителем и совратителем, - Лелька недобро зыркнула в мою сторону, - интересовалась, но теть Люба – он же до свадьбы не дотянет! Скоро ветром унесет.
- Откормим, весняночка, не сомневайся, - Любаня деловито командовала Лелькой – подай, принеси, достань, унеси - и сама резала холодную буженину. У меня текли слюнки, я судорожно глотал. Куда там Лукуллу и Брийя – Саварену. Вот это – смак!
Воздух тут, в Проскурине, волшебный, что ли? Или женщины такие?
Да один Круг. Лишь бы Лелька простила за тот бокальчик и перестала отшвыривать мои руки.
- Ууу... Матриархат, плавно переходящий в феминизм! Гендерные, епрст, исследования! – Хорсиков налил нам еще по стакану ежевичного и испарил пустую бутылку. – Без баб не жизнь, а с ними – битва! А с богинями вообще хоть сразу ложись да помирай... Будем, Василиск!
- Будем, Феникс, - со вздохом согласился я. Скажи мне кто вчера, что сяду пить с заклятым врагом... Или обручусь с его родственницей... Голову бы с плеч снял и оформил в виде ледяной скульптуры а-ля Церетели.
А сейчас оставалось только смириться и принять волю.
Ее, Любани, Матери-Земли, волю и решение – примирить огневеев-фениксов и зимотворцев-василисков на веки вечные.
Значит, быть по сему. Судьба.
И... Круг его знает, вдруг я научусь готовить?
 

Авторский комментарий:
Тема для обсуждения работы
Архив
Заметки: -

Литкреатив © 2008-2017. Материалы сайта могут содержать контент не предназначенный для детей до 18 лет.

   Яндекс цитирования