Литературный конкурс-семинар Креатив
Летний блиц 2017: «Жулики на каникулах, или Чудеса today»

Jabuticaba - Самое больное

Jabuticaba - Самое больное

 
"Ангел, золотые глаза", – шуршало на границе слышимости. Высокий женский голос нырял в небытие, отчаянно цепляясь за треньканье банджо. Воровал где-то там, за гранью, силы и возвращался.
"Крылья за спиною", – выплетался на фоне почти непроницаемой темноты диковинный узор слов. Заворачивал смысл в кромешный полог, подальше от любопытных глаз.
"Посиди со мною. Жалко, что нельзя рассказать…" – нашептывало из прошлого и откровенно привирало, ведь "рассказать" – это последнее, что еще у него оставалось…
Прапор всегда ругал за батарейки. Смотрел в глаза, брызгал слюной и рычал: "Ты своими песенками, слоняра, себе в шлеме ночной вид подсадишь! Он первым навернется, потому что больше всего питания жрет. А если не сможешь в темноте видеть, считай, что уже трупак! Прыгунки тебе спасибо скажут, долбоящер!"
Лёнька отжимался до ломоты в локтях. Когда рассветало, нарезал круги вокруг поста. Но все равно, стоя на стреме, включал музыку в одном наушнике. Да и то так, чтоб едва можно было расслышать. Музыка возвращала время.
"Самое святое…"
 
Той ночью было жарко. Зеленые пятна бродили по периметру, вплотную подходя к "колючке". Для успокоения можно было сбросить забрало шлема, и тогда лес превращался в сплошную недвижимую стену. Но Лёнька видел, Лёнька знал. Они все знали.
На этот раз повезло. Когда над заграждением взлетела первая раскоряченная тушка с горящими глазами, все были наготове. Самый смелый, а точнее, самый голодный из прыгунков встретился с землей уже мертвым. Поймав грудью рой таких же проголодавшихся пуль, он перекувыркнулся через голову и распластался на спине, раскинув в стороны руки с огромными когтями. Пустые глазищи уставились в усыпанное звездами небо. Со стороны казалось, усталое чудище ждет чего-то, отдыхая на еще не остывшем от дневного тепла асфальте.
И оно дождалось. Через мгновение воздух над ним заполнился десятками тел его сородичей. Разномастные и разнокалиберные, они, будто бы находясь под действием неведомо откуда взявшегося тока, конвульсивно дергались в полете. Грозными когтями ранили себе подобных и, не замечая урона, устремлялись вперед. Объединяло тварей одно – неукротимый звериный голод.
Их встретило облако пламени. Попадая под огнеметную струю, чудища подхватывали на себя его частичку. И гигантскими светлячками рассыпались по загонной площадке. Самые сильные из них, подстегиваемые теперь еще и адской болью, достигали стрелковой позиции. В воздухе нестерпимо пахло паленой шерстью и бог знает, чем еще. Рассчитывая хотя бы в последнем прыжке дотянуться до обороняющихся, твари взвивались над окопом – этих встречали уже рогатиной и, сэкономив на патронах, перерезали горло штык-ножом.
Лёнька выпускал пулю за пулей, почти не целясь. Да и зачем? В таком нагромождении нападавших каждая из них гарантированно отыщет добычу. Главное, сажать их на уровне груди – там у прыгунков самая уязвимая зона. Лучше, конечно, стрелять в голову, но на таком расстоянии это только для опытных.
Когда рядом с ним в окопе затрепыхалась обгоревшая туша, он непроизвольно дернулся в противоположную от нее сторону. И тут же услыхал:
– Куда?! А ну стоять! Продолжать вести огонь на поражение!
Прапор, еще не успевший договорить, уже стоял коленом на горле у свалившегося в окоп прыгунка. Одним слитным движением приподнял приклад своего автомата и с силой опустил на уродливую голову. Дождался характерного хруста и, схватив Лёньку за воротник, швырнул на бруствер.
– Не ссать, музыкант! – рявкнул он ему прямо в ухо. На миг Лёньке показалось, что следом за криком его голову пронзил коготь одного из прыгунков. Но через мгновение он понял – обошлось. Только булькающее рычание чудищ, клацанье затворов, хлопки выстрелов… И протяжный, медленно угасающий звон, оставшийся от придавшего силы окрика.
Вскоре и он затих.
 
Утром после смены Прапор первым делом потащил его в лазарет. По дороге он отвел Лёньку в сторонку, убедился, что никто их не слышит, и сказал строго:
– Слушай, чего скажу, музыкант. Сегодня ночью я ничего не видел. Но это первый и последний раз. Вообще, за такое, знаешь, что полагается?
Лёнька, еще не до конца отошедший от ночного прорыва, уныло осведомился:
– Что?
– Ты облажайся еще разок и узнаешь, – посоветовал Прапор. – А вообще, радуйся, что мы тебя только недавно подобрали. Был бы ты из местных, я бы глядеть не стал.
Врач в расстегнутом кителе и выглядывающей из-под него тельняшке заставил Лёньку раздеться до пояса и тщательно осмотрел кожу. Мазнул несколько раз йодом и, поставив диагноз "ничего серьезного", выставил за порог.
Перед дверями в расположение роты Прапор указал на курилку и предложил:
– Пошли курнем.
Сделал он это таким тоном, что "не пойти и не курнуть" мог только отчаянный смельчак или умалишенный. Ленька не относил себя ни к первым, ни ко вторым. Поэтому послушно поплелся следом, ответив для порядка:
– Да я не балуюсь.
– Ну, так за компанию посидишь.
К Лёнькиному удивлению, Прапор, услыхав про его натянутые отношения с табаком, тоже травиться не стал. Он долго и внимательно изучал состояние собственных сапог, иногда переводя взгляд на сбитого с толку Лёньку.
– Смотрю, музыкант, ты себя разрисовать успел до того, как все накрылось медным тазом, – нарушил, наконец, тишину Прапор.
"Музыкант" с недоумением уточнил:
– Ты это про что?
– Да про татуху. Ты же майчонку свою скидывал в санчасти, вот я и увидал твою красотищу. Что там у тебя…волки, бабы, еще чего-то?
– Молодой был, глупый, – дежурной фразой ответил Лёнька. И сердце вдруг сразу защемило. Ведь точно так, слово в слово, он отваживал слишком любопытных в прошлой, спокойной и предсказуемой, жизни.
– А сейчас типа старый и помудрел? – гоготнул Прапор и добавил: – Раньше, помню, за мастями следили. Не просто так лепили, а по понятиям.
Лёнька отвечать не стал, поскольку не знал, как было раньше. Прапор запросто мог сгодиться ему в отцы. Поэтому их "раньше" отличались примерно на четверть века.
– Ты не обижайся. – Прапор потянулся так, что где-то там, под его бронежилетом звонко хрустнуло. – Это я настальгирую, брюзжу по-стариковски.
– На обиженных воду возят, – так же привычно отшутился Лёнька.
– Это правильно, – одобрил Прапор и, щелкнув пальцами, продолжил: – Чего я про татушку твою вспомнил… У меня сосед был. Интереснейший, я тебе доложу, типок. Как по имени, не знаю, его все во дворе Нифедыч звали. Он за мошенничество не один срок отмотал. И вот ведь чудак – гордился этим! Как сейчас помню, масть у него имелась на всю руку. Совсем не то, что твоя, попроще – кот с бантиком. Спрашиваю его как-то: "Ты, Нифедыч, вроде мужик серьезный. А вот такая картинка фривольная". А он еще так осклабился – зубов меньше половины. И мне в ответ: "Чудак ты, это вместо медали за выслугу лет! Кот, мол, значит "коренной обитатель тюрьмы". Еще говорил: "Это я здесь у вас на каникулах. А когда копыта отброшу – пойду на вечные каникулы".
Он взглянул Лёньке в глаза, должно быть, рассчитывая разобрать, интересно ему или нет. Судя по всему, что-то нужное он там все-таки прочел. Поскольку продолжил с энтузиазмом:
– Не, хороший мужик был, чего уж! По выходным, случалось, ходил с внучкой на центральную площадь. И стоят с ней там, голубей кормят хлебушком. – Он облизнул пухлые губы. – Я бы сам сейчас от того хлеба не отказался. Прямо так, с земли. А девочка еще такая, знаешь, ангелочек. Волосики светлые, кудрявые. Гулей все время гоняла, чтоб спокойно не сидели, смеялась часто…
"Ангел, золотые глаза, крылья за спиною…" – зашевелилось вдруг у Лёньки в голове, разлилось по всему телу. Заставило увидеть…даже скорее, почувствовать многоцветную безмятежную картинку. В груди родилось давно забытое тепло, с которым хотелось жить. В котором хотелось жить. Но нужно было забыть и возвращаться.
Голос Прапора помог ему, бесцеремонно выдернув из наваждения.
– Я один раз и говорю: "Нифедыч, ты бы девочку свою не водил к голубям. Они, знаешь, заразы много переносят". У меня теща врач санэпидемстанции, про это рассказывала. – Он помедлил немного, потом закрыл глаза и выдохнул: – Царствие небесное! Ее в первую волну заражения сразу в госпиталь по приказу, а там этой дрянью и скосило.
Он махнул рукой, словно отрубил дурные мысли, тайком подкравшиеся и запустившие в него клыки.
– Так вот, говорю: "Нифедыч, зачем ты их кормишь? Лучше бы внучке конфет купил. А эти летающие крысюки и из мусорных баков поклюют". А он так на меня хитро зыркнул и отвечает: "Когда жрать нечего, котов и собак первыми подчищают. Так что и эти курлы-курлы сгодятся. Считай, запасы делаю на всякий пожарный. Не мне, так кому другому будет".
Тут Прапор хлопнул себя по коленям и с кряхтением поднялся.
– Ладно, пошли в располагу дрыхнуть. И это… не думай сегодня музыку включать. Подведешь всех под монастырь! Если из-за тебя прорыв прогребём, сам порешу, патрона не пожалею. Не время сейчас. Будешь музычку свою втыкать, когда вся эта кибенематерь закончится.
Лёнька почувствовал, что весь страх сегодняшней ночи пополам с отвращением и привкусом безнадежности, до этого стянутые в тугой комок, резко распались на части и ударили его изнутри. Ему даже показалось, что его собственные глаза сейчас вероломно предадут хозяина и допустят рождение слез. Какие слезы! Не время сейчас!
– Кончится?! – крикнул он, чтобы хоть немного унять боль. – Ты думаешь, что все это дерьмо вокруг когда-нибудь кончится?
Но Прапор отреагировал спокойно. Должно быть, это был не первый его подобный разговор.
– Я тебе еще ночью сказал – не ссать. Кончится, обязательно кончится. – Он помрачнел вдруг и процедил сквозь зубы: – Нам просто поменьше надо трепаться, что там люди за колючкой. Пускай и бывшие.
– Почему?
– Выжившие постепенно забудут об этом. Нескоро, конечно, но обязательно забудут. Не до этого сейчас.
– Нет, я в смысле, зачем забывать?
Прапор поднял вверх два пальца, словно дуло воображаемого пистолета, и такой же воображаемой пулей выстрелил в небо.
– Всадить свинец чудищу в голову гораздо легче. Чисто на автомате. Как дикая зверюга – наметил добычу и впился в горло. А вот человеку… Нет, человеку тоже можно приловчиться. Но все равно уходит время на решение. А прыгунки резвые, сам знаешь, так что доли секунды решают – он тобой закусит, или ты слопаешь пшенки в столовке.
Ленька слушал, не перебивая. Мысленно соглашался и опровергал, но все эти логические баталии проворачивал молча.
– Страшная штука получается. – Голос Прапора изменился до неузнаваемости, ослаб и пропитался надсадным похрипыванием. – Прыгункам-то уже людьми не стать. А нам с тобой, чтоб дальше люди жили, нужно в зверюг обратиться. И больно, и противно, а выхода нет.
Прапор взглянул на Лёньку и сразу сообразил, какое тягостное впечатление оставили его слова. А с таким багажом на дежурство нельзя. Туда берут все: страх, мрачную решимость, ненависть. Даже боль можно – за нее легко драться. Ею легко драться. Вот только отчаянье нельзя: безносая не дура, она чует.
Поэтому Прапор натянуто засмеялся и даже попробовал пошутить:
– Вот сейчас сказал про пшенку, и жрать захотелось. Дуй-ка на камбуз, достань с ледника кусок мясца. Пусть размораживается. А повар с дежурства снимется – сготовит макарошек или еще чего…
Лёнька беспрекословно выполнил приказ. Кухня пустовала, только в дальнем конце ее побулькивала вода в серебристой закопченной кастрюле. Он быстро проскользнул за массивную дверь ледника и непроизвольно поежился. Сразу же захотелось поднести озябшие ладони ко рту и согреть их дыханием. Но за короткое время руки не успели озябнуть. А все эти трюки проделывал с ним его собственный мозг, утомленный пережитым и поэтому действующий для экономии сил по отработанной схеме.
Лёнька покопался в сложенных на полке ломтях сала пополам с мясом и вытащил один, больше походивший на обледенелое бревно. Мясо покрывал тонкий слой инея. А сквозь него что-то синело. Должно быть, клеймо качества еще с советских времен. На армейских складах и по сей день свиные туши середины прошлого века не редкость. Надо бы что-то посвежей, а то Прапор отчитает за безалаберность. Лёнька решил проверить догадку с клеймом, а заодно поискать год заготовки. Для этого он аккуратно соскреб обледенение…
И тут же отшвырнул мясо так, словно из него выполз брачный клубок гадюк. Ломоть упал на пол и перевернулся расчищенной картинкой вверх.
Лёнька глотнул воздуха, поперхнулся, закашлялся и съехал по обледенелой стене. Некоторое время он просто сидел и смотрел на мясо. А с поверхности ломтя на него игриво поглядывал кот с повязанным на шее бантом.
 

Авторский комментарий:
Тема для обсуждения работы
Рассказы Летнего Блица
Заметки: - освещение жкх

Литкреатив © 2008-2017. Материалы сайта могут содержать контент не предназначенный для детей до 18 лет.

   Яндекс цитирования