Литературный конкурс-семинар Креатив
«Креатив 23, или У последней черты»

Кристина Вильгельми - Один процент бессмертия

Кристина Вильгельми - Один процент бессмертия

­­­- Я хочу быть как ты.

Убийственно серьезна. Мелкая пыль слез на умело подкрашенных ресничках. Губки надула – прелесть какая...

Глупая.

Она прижимается ко мне и утыкается носом в плечо. Тихо вздыхаю – рубашка белая. Дорогая. А помада с нее отстирается? Въедливая, небось.

Выброшу к чертовой матери. Запах духов точно не уйдет еще долго, а я не хочу вспоминать...

Зачем приехала, глупенькая? Зачем пришла ко мне домой? Зачем мы сидим сейчас на этом крылечке, а я тебя обнимаю и не знаю, что сказать?..

- Ты же можешь, - всхлипнула она и подняла головку, умоляюще глядя мне в глаза. Красивая. На фарфоровом личике – точеный носик, аппетитные губки, огромные печальные глаза. И светлые кудряшки рассыпаны по плечам.

А на щеках – мокрые дорожки. Это слезы проложили себе путь через слой тонального крема, румян, пудры... чем там еще себя разрисовывают женщины? Глупышка, тебе это ни к чему. Смой с себя эту гадость. Ты же юная, свежая, как весенний ветерок, как веточка сирени...

Красивая. Бедная куколка.

Поднимаю руку и стираю слезинку с ее щеки. Она чуть улыбается и прикрывает глаза, а маленькая ладошка с непомерно длинными ногтями накрывает мою ладонь.

- Пожалуйста, - вновь просит она.

- Милая...

- Милая, - горько повторяет она и отстраняется. Закрываю лицо руками – всего на миг. Я устал. Дико устал - от сцен, подобных этой, от постоянных забот и проблем, от своей гребаной жизни... идиот. Дурак, какой дурак...

Она копается в сумочке – последняя коллекция кого-то там, других не признает. Красные ручки в стразах. Гадость.

- Ты не бросила, - уныло констатирую я, глядя, как она затягивается тонкой розовой сигаретой с тошнотворно-приторным запахом.

- Нет. Я не могу.

- Тебе же врачи велели.

- И что? – с вызовом восклицает она. – Парой месяцев больше, парой меньше – теперь уже разницы нет. А ты не хочешь мне помочь.

Боги-боги...

- Ты должен...

- Я – должен?! Дорогая, не забывайся. Я. Тебе. Ничего. Не должен, - возмущенно припечатываю я. Она хлопает ресничками и недоуменно спрашивает:

- Ты... меня не любишь?

Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Любишь... как мило!

- Прелесть моя, запомни одну вещь. Дорогие красивые куколки с фарфоровыми головками нужны для того, чтобы на них любоваться, чтобы одевать их в красивую одежду и многокаратовые цацки. Чтобы трахать их, наконец. Но не любить. Любят живых людей.

Сигарета падает из тонких пальчиков. В мокрую траву, не на крыльцо, слава богу. Оно деревянное, испортится еще.

- А я... а я кто? – потрясенно всхлипывает она, а из глаз текут черные от туши слезы. – Я человек, слышишь, ты, урод, я живой человек!

- Ты кукла. Красивая, но пустоголовая куколка.

Она вскакивает, бешено сверкая глазами, и с размаху влепляет мне шикарную пощечину. В чем-чем, а в пощечинах я разбираюсь...

- Скотина, - шипит она и уносится прочь, увязая шпильками в земле. Выбирается на дорожку и бежит к воротам, ругаясь на чем свет стоит и абсолютно не стесняясь в выражениях. Да, дорогая, ты права. Я сволочь. Да и все остальное, что ты говоришь – тоже я.

Поднимаюсь и хочу уйти в дом – но слышу, что она кашляет. Снова. Оборачиваюсь – она стоит, согнувшись, возле своей игрушечной машинки, и надрывно бухает – по-другому не скажешь.

А на земле – красное пятно.

Она, тяжело и хрипло дыша, выпрямляется и злобно смотрит на меня, будто говоря: «Видишь, ублюдок?! Это ты виноват! Это все твоя вина, засранец, твоя!»

Нет, детка. Это твоя вина. И только твоя.

Захлопываю дверь и сдираю с себя рубашку. Белую и дорогую.

 

Акции все поднимаются и поднимаются. Как всегда.

Я закрываю ноутбук и откидываюсь в кресле, глядя в окно. Вид со второго этажа моего дома, где собственно и находится кабинет, открывается чудный – лес невдалеке, озеро блестит на солнце... красиво.

А из головы все не идет моя глупышка. Девятнадцать лет, а своей головы еще нет.

У меня ее нет и в сто четыре...

Интересно, где теперь моя семья? Дети давно умерли... Внуки доживают свой век на островах. Правнуки – даже не знаю, где их разметало, штук восемь, что ли... Старшие праправнуки, кажется, школу заканчивают.

Сколько родственников! И хоть бы один навестил.

И живых душ в этом огромном доме – я, домработница, садовник и волкодав Роланд. Занятно, что домработница вдвое младше меня, а я рядом с ней чувствую себя непутевым мальчишкой.

Закат где-то вдалеке стыдливо алеет, а глаза мои уже слипаются. Решаю спуститься и выпить кофе.

Домработница – пухлая тетка с седыми кучеряшками – сидит на кухне у стойки, смотрит телевизор. Подхожу:

- Варвар Иванна, кофейку не найдется?

- Фу ты, - всплескивает руками женщина. – Не пугай так. Тебе какого?

- Черного и покрепче.

- С сахаром?

- Конечно.

Без сахара кофе не пью. Не могу. Чай – пожалуйста, а кофе... Кто-то вообще с солью пьет. Не понимаю.

- Сегодня ученые из Новосибирска объявили о создании новой модификации «эликсира жизни», - деловито сообщает дикторша. Молоденькая такая, гладко прилизанная. Голос у нее красивый. – Теперь он выступает также в качестве иммуномодулятора, и потребителям «эликсира» болезни уже не страшны. С подробностями из Новосибирска – Павел Толокнов. Павел?

- Спасибо, Елизавета. Я нахожусь в лаборатории научно...

- Держи, - говорит Варвара Ивановна. Аромат от кофе просто божественный. А сам он... меня сразу встряхнуло.

- Бр... спасибо, - улыбнулся я, делая еще глоток. Вкусно и действенно.

- ...новый препарат все так же содержит экстракт из крови морской черепахи...

- А чего Анжелика-то опять приходила?

Морщусь. Анжелика... ужасное, приторное имя. Даже не имя, кличка. «Подиумный псевдоним». Наверняка ее зовут Настей, или Машей, или еще как – хорошо и ласково.

Анжелика... тьфу.

- Бессмертия просила.

- А ты что? – настораживается Варвара.

- Не могу я... А мог бы – не дал.

- А вот это правильно, - подобрела женщина. – Жалко, конечно, девчонку, но... – Она оглядывается и шепотом добавляет: - Но зачем такой вечная жизнь? Будет проматывать деньги да сверкать задницей на своих показах, зачем оно надо?

Я хмыкаю и делаю еще глоток, вполуха слушая новости.

- ...в связи с чем главы семи стран подали прошение о пересмотре закона, требуя повышения количества потребителей «эликсира» с одного процента до двух или, по меньшей мере, до полутора.

Ни черта себе. Шестидесяти пяти миллионов бессмертных им мало!

- ...также активизировалась оппозиция потребителям «эликсира жизни». Глава оппозиции намеревается обратиться в международный суд с требованиями пересмотра критериев личностей потребителей. Его высказывание, цитирую: «Вечно жить должны полезные для мира и общества люди. Поэты, писатели, композиторы, ученые – все они смогут найти достойное применение своим годам, сумеют сделать Землю и человечество лучше», - конец цитаты.

А дальше, усмехаюсь я. Дальше он наверняка добавил, что богатеев, которые только и делают, что приумножают свои баблосы, только расстрелять, чтоб небо не коптили почем зря. Все равно годы проматывают. Это-то почему не сказали? Цензура заедает, да?

- И к другим новостям. Сегодня в больнице в тяжелом состоянии оказался знаменитейший поэт и драматург нашего столетия Константин Еремеев, - бесстрастно сообщает дикторша. Я едва не подавился. Костька?.. – С сердечным приступом его доставили сегодня в половине пятого утра...

- Твою мать, - подскакиваю я. Варвара Ивановна заступает мне путь с боевым кличем:

- Ку-уда?

- В больницу, куда, - раздражаюсь я и пытаюсь ее обойти.

- А ты хоть знаешь, в какую? – прищуривается она. – Да ты сам подумай, дурья твоя башка: пока узнаешь, пока соберешься, доедешь – ночь уже будет, хрен тебя кто куда пустит!

Я отступаю и сажусь обратно на табурет. Верно... Эх, Костя-Костя, что ж ты так!..

- Лучше ложись спать пораньше, - советует Варвара Ивановна. – Утро вечера, как говорится...

Вздрагиваю. Эх, Варварушка, знала б ты, что такое ночь для меня!..

 

23:51.

Стою у окна, пялюсь в непроглядную темень. Фонари не зажигают почему-то.

Спать хочется...

Но боязно.

Когда я стал бояться спать? Точно и не помню... да и не сразу так получилось, не вдруг. Года три назад, наверное.

Иногда бессмертные встречаются, разговаривают о своей вечной жизни – кто как ее проживает. Замрет вдруг разговор, взгляд в глаза – «А у тебя тоже так, да?...»

Мне вот привиделась болезнь Анжелики. Лет пять тому. Сидел себе спокойно, работал – и вдруг перед глазами вместо дисплея картина: девушка, молодая, красивая – умирает где-то за кулисами подиума, прямо во время показа, умирает от рака легких.

А потом я ее нашел. Пытался спасти дурочку. Она меня не послушала.

Смешно. Изобрели бессмертие, теперь изобрели бессмертие без болезней – а действенное лекарство от рака все еще найти не могут. Первую стадию лечат, вторую лечат... а дальше ты уже не жилец.

Тру переносицу. Глаза устали уже от мониторов ноутбуков, компьютеров, от неона. А в темноте хоть отдохну.

Пусть немного.

Все равно потом за мной придут...

За годы бессмертия восприятие меняется. Как-то и почему-то... Годам к восьмидесяти-девяноста приобретаешь шестое чувство. У стариков оно тоже есть, но несколько деформированное, придавленное грузом старости и изменений в психике.

А у нас оно выпрямляется и расцветает...

Бессмертные это не афишируют, не хотят, чтобы их изучали, делали лабораторными мышками, принуждали помогать. Шестое чувство – оно такое, своевольное, по указке не работает. Показывает то, что считает нужным. И только между собой мы иногда делимся: «А мне вот недавно привиделось...»

А потом начинается странное.

Помню, привел к себе какую-то девицу – не Анжелику, другую. Тоже молоденькая фифа, похожая на куклу Барби, с длинными стройными ножками и нежной кожей. Подцепил на фуршете. В мои годы фуршеты давно становятся скучной и неприятной, но необходимой обязанностью.

Когда я заснул... я тогда подумал – странный сон какой-то. Как будто меня вытаскивают из моего тела... духи – не духи, призраки или еще кто, тащат наверх, над городом, над людьми... и мне все видно, все понятно, куда ни посмотрю. Там кто-то плачет, здесь – танцует и смеется, тут – занимается любовью, кто-то где-то видит цветные сны, а прямо подо мной в переулке грабят парня... Весь город, все его жизни в одночасье свалились на меня, и я проснулся странно уставшим – морально, не физически.

А девица скорчилась возле кровати, завернувшись в простыню, хлопает испуганными глазенками.

Она подумала, что я умер...

Позже я узнал, кто эти духи. Кто-то называет их музами, кто-то – лукавым... имен много. И каждую ночь я встречаюсь с ними. Каждую ночь погружаюсь в безумие жизни, и нельзя сказать, что это прошло бесследно для меня...

Глаза слипаются. Тело требует отдыха, и придется ему подчиниться.

Стоит заснуть...

Вот они, рядом, кружат надо мной. Бесплотные... но красивые. Тени, привидения, озарения, мечты...

- Идем, - говорят они, и я иду.

И я иду за ними. Туда, в темноту и ночь. Сегодня их всего двое, они схватили меня за руки и тащат куда-то...

- Стойте, - говорю я. – Подождите...

- Чего хочешь, человек?

- Вы можете показать мне друга?

- Мы можем, человек.

Древние существа. Им простительно чувство превосходства над нами, глупыми людьми, очень глупыми бессмертными, но они снисходят до моей просьбы и ведут к Костику.

Город, город подо мной... красив и ужасен. Заливая небо неоном, лучами прожекторов, он пытается не спать, пытается бороться с ночью. Только это бесполезно, эта дама всегда берет свое. Я многое узнал за время, что ко мне приходят мои музы. Но еще больше я не знаю и не узнаю никогда.

Больница. Белая коробочка, где мечутся в бреду, мучаются от боли, умирают... воскресают, встают на ноги, благодарят и рыдают... И где-то там он – Костя.

Мы познакомились с ним лет сорок назад – когда я уже четверть века как обзавелся бессмертием, а он был всего лишь студентом филфака. Чертовски талантливым начинающим литератором. Он мило смущался от моих восторгов, а когда я предложил финансировать его творчество, даже не поверил сначала. А потом благодарил, благодарил всю жизнь.

Его романы, стихи, пьесы... я никогда не считал себя особо чувствительным, или философом, или еще кем – однако Костя сумел как-то проникнуть в мою черствую душу и согреть ее изнутри. Его стихи пели и поют в замечательных песнях, его творчество обожали и обожают миллионы во всем мире, а он все так же мило смущается и идет воплощать новую идею, могущую перевернуть Землю...

А теперь вот – с сердцем. Больной и беспомощный. Спит с трубками в носу, чуть причмокивая губами, как младенец.

- Он скоро умрет, твой друг, - тихо сообщает дух слева от меня. – Они не сумеют помочь ему.

Он шевелится. Тихо зовет меня по имени, но, открыв глаза – я ожидаю, что он увидит меня, - он не знает, что я здесь, не видит. Разочарованно вздыхает и снова засыпает.

- Он на пороге смерти, человек. Поэтому чувствует тебя.

Костик-Костик... так любишь жить, друг.

 

- Варвара Ивановна, ну зачем Вы смотрите эту гадость? – флегматично интересуюсь я, заходя на кухню, где уже завершаются новости. Не пропускает ведь ни одного выпуска, а потом со смаком рассказывает, где какой самолет еще разбился.

- В курсе дел быть, - ворчит женщина. – Передали, что Анжелика твоя с высотки ночью сбросилась.

Мне становится жарко.

- Во сколько?

- Часов в одиннадцать или в полдвенадцатого. Страсти-то какие... жалко девку, ой жалко как...

Странно. Почему мне не жаль? Почему я думаю лишь о том, чтобы у меня не было проблем в связи с ее самоубийством? Глупая, глупая куколка. С фарфоровой головкой...

В город. В больницу. Быстро.

 

Он все так же лежит – больной и бледный, с трубками в носу, на руке...

Сестры едва впустили меня. Больному нужен покой. Больному хуже. Больной в тяжелом состоянии...

- Кость...

- А?.. – он с трудом поднимает веки и фокусирует взгляд на мне. – Это ты?

- Ну конечно я, - отвечаю, стараясь скрыть дрожь в голосе, и присаживаюсь рядом. Друг мой, добрый, хороший, единственный настоящий друг... – Как ты?

Глупый вопрос. Но что еще скажешь?

- Хреново... сердце колет, левая рука едва двигается, видишь? – Он слегка шевельнул пальцами. Черные вены под кожей страшно перекатываются вместе с иглой капельницы. – Разваливаюсь...

Не выдерживаю и отвожу глаза. Невыносимо тяжело и жалко глядеть на него такого. Жизнелюбец, солнечный человечек... где он теперь?

- Как живется, упырь? – слабо усмехается он. Улыбаюсь – наша обычная шуточка.

- Как упырю, - вздыхаю. – Темно и беспросветно.

- Жить надоело?

- Есть такое. Зачем мне, прагматичному цинику, вечная жизнь? Жить должны светлые люди, которые кого-нибудь согреют...

Жарко. Расстегиваю верхние пуговицы на рубашке – интересно, я покраснел?..

Вот оно, вот что сделать надо!..

- Кость... ты бы хотел этого?

- Чего?

- Жить. Долго. Не болеть, писать книги и стихи... хочешь?

Он неверяще смотрит на меня, будто не понимая – как я снова обратился к нему с этим разговором...

- Мы уже говорили об этом, - слабо отвечает он.

- Ты должен жить и писать!

- Кому я должен?

- Пожалуйста, соглашайся.

- Знаешь, - хрипло начал Костя и замолк, подбирая слова. – Знаешь, лучше чего-то не успеть, чем исписаться и умереть душой. Потому что жизнь без творчества для меня – не жизнь, а черт-те что.

- Ты живой! – восклицаю и осекаюсь, продолжая уже тише. – Ты живой, ты настоящий, ты сумеешь! Это я – с калькулятором вместо сердца, у меня нет смысла жить. А ты...

- А я... останусь собой.

- Упрямец.

Упрямец. Я готов свою жизнь отдать за твои песни, за твои пьесы, а ты...

Мы так и не договорились ни до чего. Через двадцать минут пришла сестра и попросту выгнала меня вон, заявив, что больному пора на процедуры.

Сидя в коридоре и не решаясь уйти, я размышлял. Неужели я правда хочу умереть?.. Хочу оставить свое дело, потомков... которым до меня дела нет... оставить все, чего достиг...

Чего? Кучи бабла? Она и без меня найдет свое место в мире.

Костя, я тебя уговорю, решил я, доставая мобильник. Нотариус...

 

- И допишите еще пункт, Алексей Леонидович, - говорю я и протягиваю ему конверт. – Передайте ему вот это письмо.

Нотариус послушно вкладывает конверт в завещание и убирает все вместе в сейф. Половина имущества внукам, половина – Косте. Компания Лельке – толковая у меня правнучка, выведет мой кораблик из любого кризиса. И Косте поможет.

- Это все... – нотариус не закончил вопрос. Пиликает мой телефон, высветив незнакомый номер.

- Да?

- У Константина инфаркт, - сухо сообщает женский голос. У меня подгибаются колени.

- Как он?

- Тяжело. В данный момент без сознания.

- Подготовьте «эликсир» и все необходимые документы, - рявкаю я, срываясь с места и жестом подзывая нотариуса.

- Но необходима подпись...

- Он же без сознания, черт вас дери! – ору я, уже не скрывая эмоций. – Кончайте со своей бюрократией, готовьте документы!

Где-то в больнице медсестра недоуменно положила гудящую трубку.

 

Один процент бессмертия.

Всего один.

Всего лишь целый процент. Много и мало. Много для целого мира и так мало – для всего одной жизни...

Я лежу на больничной койке в дурацкой рубашонке – или как их там. Рядом возится персонал, подготавливая препарат для эвтаназии, Алексей Леонидович деловито перебирает бумажки, низко склонив голову.

А рядом сидит живехонький Костя.

Смахивает слезы с покрасневших глаз. Тяжело вздыхает и гладит меня по руке.

- Ты дурак... – всхлипывает он. Впервые вижу плачущего Костю. Хочется отвернуться, но я смотрю. Смотрю, смотрю... будто так цепляюсь за жизнь.

Еще немного.

Еще чуть-чуть!..

Дурацкий один процент.

- Я знаю.

- Дурак...

- Знаю, знаю...

- Такую глупость совершил!..

- Да. Всего одну, но большую. Прожил жизнь, - вздыхаю я. – Обидно, что глаза открываются только теперь.

- Все равно ты дурак, - сердится Костя. – Как я буду жить, писать?..

- Как всегда – хорошо и красиво, - улыбаюсь. – Ты нужнее этому дурацкому миру, чем я.

Один процент. Не больше. Даже одним человеком – не больше. Только шестьдесят пять миллионов.

Шестьдесят четыре миллиона девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять богатых идиотов и один Костя.


Авторский комментарий:
Тема для обсуждения работы
Рассказы Креатива 23
Заметки: -

Литкреатив © 2008-2018. Материалы сайта могут содержать контент не предназначенный для детей до 18 лет.

   Яндекс цитирования